Очень часто, чтобы двигаться дальше, нужно честно ...

Очень часто, чтобы двигаться дальше, нужно честно посмотреть на то, что есть сейчас.

ПЛОХОЙ ЧЕСТНЫЙ ЧЕЛОВЕК
(Об умении не врать себе)
Этот давний случай мне напомнила дискуссия о подростках, и я подумала, что надо обязательно рассказать о нем читателям, несмотря на то что в нем нет никакой психологической интриги.


Девочка пришла ко мне в конце вечернего приема. На дворе стояла такая же мокрая, желтолапая осень, как сейчас, запах холодной воды и увядающих кленовых листьев заползал в приоткрытое окно и фонарь светил сквозь уцелевшую листву.

На девочке была клетчатая юбка из дешевой шотландки и грубоватые осенние туфли. Она сняла их в предбаннике и прошла в кабинет в шерстяных колготках, осторожно ступая по ковру (бахил тогда еще не было, а тапки она с собой не принесла). Села на стул, сложила узкие кисти лодочкой в подоле, склонила голову на бок и сказала:

— Меня зовут Маргарита. Понимаете, я очень плохой человек.

— А давай-ка пока не будем вешать ярлыки, — бодро возразила я. — Расскажи мне сначала, почему ты так решила. Или это решил кто-то другой?

— Нет, нет, я сама, в том-то дело, — покачала головой Маргарита. — Если бы кто-то другой, так я еще могла бы не согласиться…

— Но почему? Когда и как ты пришла к такому выводу?

Как психолог, я честно приготовилась бороться с этим Маргаритиным неконструктивом. Я недавно закончила психологический факультет университета. Там меня учили, что человек должен принимать и даже любить себя — только тогда у него получится все остальное. Я даже прошла несколько тренингов, в процессе которых это самое «принятие» должно было сформироваться. Но до сих пор мне в работе все больше встречались люди, которые «не принимали» других, например, своих родителей, или детей, или учителей в школе, а себя считали, на американский манер, вполне «ок».

И вот Маргарита…

— У меня умерла прабабушка, — грустно сказала девочка. — Когда я была маленькой, она рассказывала мне сказки и вязала полосатые шерстяные чулочки. Я ее очень любила. По крайней мере, все (и я сама) так думали. И вот, когда она умирала, я вдруг поймала себя на мысли о том, что скоро освободится комната, и мне, может быть, ее отдадут, и раз прабабушки не будет, ей уже днем никто не будет мешать, и я смогу привести подружек, и еще о других… выгодах ее смерти, иначе я даже и сказать не могу. Когда бабуля умерла, я сильно плакала, и все думали, что по ней, а на самом деле я плакала… по себе… Вы понимаете?

У меня не нашлось слов, и я просто кивнула.

— Я с детства очень люблю читать и читаю много. Наверное, можно сказать, что я представляю, как человек устроен изнутри, по книгам, ведь живым-то людям внутрь не заглянешь. И вот, после смерти бабули я, может быть, впервые стала думать, какая я, сравнивать. И поняла…

Я уже знала, что она скажет дальше, и по спине у меня пробежал холодок. Послать Маргариту на тренинг «принятия себя»? Но я-то знаю, что это не поможет…

— Я поняла, что почти никогда не радуюсь по-настоящему успехам своих подруг. Я лицемерю, говорю: «Как здорово! Как красиво! Какая удача!» — но сама так не думаю. Больше того, я испытываю что-то вроде удовлетворения, когда у них что-нибудь не получается. Я не жалею своих родителей и не люблю младшего брата. Когда он был совсем маленький и мешал мне, а родители требовали, чтобы я с ним играла, я хотела, чтобы его совсем не было, и даже представляла себе это. Больше всех мне жалко кошку и вообще животных, даже засохшую осу между рамами, что, конечно, неправильно.

— Послушай, Маргарита, но ведь животные в нашем мире более беззащитны и это…

— Нет! — девочка повела рукой из стороны в сторону. — Я давно думаю и делаю ужасные вещи. Я иногда делаю гадости просто так, нипочему. Я много вру — ради своей выгоды, чтобы что-то скрыть или показаться кому-нибудь получше и поинтересней. Я очень злопамятная, а если не мщу за обиды, так это потому, что труслива и еще мне лень. Большую часть времени я не делаю ничего стоящего. Зато уже научилась делать вид, что в чем-то разбираюсь лучше других. Я просто как-то не отдавала себе в этом отчет. А тут вот поразмыслила как следует и поняла, что во мне вообще нет ничего, что определяет достойного, порядочного человека. Ни чести, ни совести, ни милосердия… И я вдруг подумала, что все люди внутри такие, как я, и все вокруг (и в книжках тоже) вранье, ведь про меня-то тоже все думают, что я — тихая, скромная девочка… Я очень испугалась, даже есть два дня не могла, мама уже хотела меня к врачу вести. Но я набралась храбрости и спросила сначала у подружек, а потом у родителей…

— И что же они тебе ответили?

— Они сказали, что с ними все в порядке. Они — хорошие и всегда хотят и стараются все правильно и хорошо сделать. Бывает, конечно, что у них не получается, но это тогда обстоятельства…

Я, не удержавшись, рассмеялась.

— И ничего смешного, — строго сказала Маргарита. — Я очень обрадовалась. Потому что печально, конечно, что я получилась такая плохая, но если бы все были такие, то осталось бы просто пойти и повеситься…

— А вот этого не надо! — я быстро вскинула обе руки.

— Да нет, я не собираюсь, — успокоила меня Маргарита. — Я ведь к вам зачем пришла-то?…

— Ты, наверное, хочешь измениться? (Призрак тренинга «принятия себя» все еще несколько тревожил мое воображение.)

— Да нет, я же понимаю, что я уж какая получилась. Кто меня теперь изменит? Мне интересно — почему? И как все остальные получились другими?

— Ты, по крайней мере, получилась честной и отважной, — задумчиво сказала я. — Я в твоем возрасте и положении ни разу не решилась ни у кого спросить — ни у друзей, ни уж тем более у родителей или психолога. Так и осталась со своим открытием…

— Вы — тоже?! — серые глаза Маргариты жутковато расширились.

— Ага, — кивнула я. — Редко кто умел врать так изощренно, как я. И редко кто из моих сверстников умел так ударить словом. И, когда меня настиг раж самопознания, я легко отыскала в своей душе все известные мне пороки, но не нашла ни одной регулярно действующей добродетели, кроме все той же любви к животным. Но к тому времени я уже решила, что буду биологом, так что здесь все сходилось. Относительно же прочего я некоторое время считала себя выродком, а потом решила, что я циник, и немного успокоилась найденным определением. Логика, кажется, была строго математическая: если есть термин, значит, есть и группа…

— А потом? — завороженно глядя, спросила Маргарита.

— Потом я выросла, стала, как и собиралась, биологом… — я усмехнулась. — В процессе взросления, создания семьи и прочего узнала о существовании новых человеческих недостатков и благополучно обнаружила все их у себя…

— И вот вы так жили и практически ничем от других людей не отличались?

— Да вроде ничем особенным. Может быть, чуть меньше других люблю рассказывать о своих достоинствах.

— Я тоже не люблю! — воскликнула Маргарита. — Мне это кажется смешно или глупо! Как у Джерома К. Джерома, помните, когда Гаррис, судя по его рассказам, не страдал от качки?

— Да, да, да! — подхватила я. — Во время шторма все умирали, и на ногах всегда оставались только капитан и Гаррис, или Гаррис и помощник капитана, или только Гаррис…

Мы вместе засмеялись — «книжные девочки», вполне понимающие друг друга.

А потом она ушла по пустому гулкому коридору вечерней поликлиники, а я смотрела ей вслед. В двери, ведущей на лестницу, Маргарита обернулась:

— Вы знаете, я ведь вам не соврала насчет «всех». Я правда рада, что все вокруг не такие. Но мне все равно немного легче, что нас с вами по крайней мере двое.

— А то! — я подмигнула ей и закрыла дверь в кабинет.
Выключила лампу, села в кресло и еще долго смотрела в окно на фонарь, который светил и светил сквозь осеннюю листву.

Автор: Катерина Мурашова

0 комментариев